Моав от юности своей был в покое, сидел на дрожжах своих и не был переливаем из сосуда в сосуд, и в плен не ходил; оттого оставался в нём вкус его, и запах его не изменялся.
Моав от юности пребывал в покое, как вино над своим осадком, что из сосуда в сосуд не переливали[161] — так и Моав не ходил в плен. Так что вкус его, как и прежде, и запах не изменился.
Современный перевод РБО
С юных лет был Моав безмятежен, как вино, что покоится над осадком. Из сосуда в сосуд его не переливали, в плен не угоняли — и вкус его оставался прежним, не менялось благоуханье.
Беспечен был Моав от самой юности своей, как чистое вино над осевшей гущей — не переливали его из сосуда в сосуд. В изгнании он не был, потому выдержан вкус его и аромат его не изменился.
Моав с юности был в покое, сидел на своих дрожжах и не был переливаем из сосуда в сосуд, и в плен не ходил. Поэтому оставался в нём его вкус, и его запах не изменялся.
Моав не ведал несчастий, он отстаивался как вино, из чаши в чашу его не переливали, он плена не знал, поэтому и вкус в нём остался прежним, и запах его не изменился».
Моав не ведал несчастий, он, как вино, отстаивался, из чаши в чашу его не переливали, он плена не знал, поэтому и вкус в нём остался прежним, и запах его не изменился".
Моав был спокоен с юности своей и надеялся на славу свою, не был переливаем из сосуда в сосуд, и в плен не уходил, посему сохранился вкус его в нем, и запах его не изменялся.
Почива́ше мѡа́въ ѿ мла́дости своеѧ̀ и҆ бѣ̀ ᲂу҆пова́ѧ на сла́вꙋ свою̀: не прелїѧ́сѧ ѿ сосꙋ́да въ сосꙋ́дъ и҆ во преселе́нїе не ѿи́де: сегѡ̀ ра́ди пребы́сть вкꙋ́съ є҆гѡ̀ въ не́мъ, и҆ вонѧ̀ є҆гѡ̀ нѣ́сть премѣне́на.
Почиваше Моав от младости своея и бе уповая на славу свою: не прелияся от сосуда в сосуд и во преселение не отиде: сего ради пребысть вкус его в нем, и воня его несть пременена.