Предисловие
Иоанн Кальвин приветствует благочестивых и истинных читателей.
Если чтение моих комментариев принесет Церкви Божией столько же пользы, сколько я сам получил от чтения Писания, у меня не будет оснований сожалеть о предпринятом мною труде. И хотя книгу Псалмов я уже истолковал в нашей скромной школе три года назад, закончив этот труд, я решил тогда не распространять среди широкой публики то, что писал для домашних и близких мне людей. Прежде чем переходить к самому повествованию, я, по просьбе моих братьев, хотел бы сказать правду, а именно: я потому отказывался от публикации, что один из самых верных учителей Церкви Мартин Буцер (Martinus Bucerus), выказав в этом деле наивысшее прилежание, образованность и добросовестность, достиг по крайней мере того, что мой труд оказался не столь уж необходимым. Да и о комментариях Вольфганга Мускуля (Wolphgangi Musculi), если бы они уже тогда вышли в свет, также было бы непозволительно молчать, коль скоро сей муж своим усердием и трудолюбием, согласно суждению добрых людей, заслужил немалую похвалу.
Я еще не успел завершить мой труд, и вот, ко мне обращаются с новыми просьбами: чтобы я не позволил пропасть моим размышлениям, составленным мною добросовестно и искусно, причем не без огромных усилий. Я же остаюсь при своем мнении, разве что до этого у меня возникло намерение написать что-то на французском языке, дабы народ наш не был лишен помощи при чтении столь полезной книги. И когда я пробую это сделать, внезапно и ненамеренно, неизвестно по какому внушению, на свой страх и риск я даю латинский комментарий первого Псалма. Но, поскольку желаемый мною успех превзошел все мои ожидания, я воодушевляюсь и поэтому пытаюсь сделать то же самое для небольшого количества других Псалмов. Обра-тив на это внимание, мои близкие, словно я взял перед ними обязательства, с большим дерзновением начинают побуждать меня, чтобы я с тем же усердием продолжал свой труд. И у меня была всего одна причина их послушаться, из-за которой я и решился на первую попытку: чтобы выдержки из моих речей не ходили в народе без моего согласия и уведомления. В самом деле к продолжению работы меня больше толкал страх перед такой возможностью, чем собственный свободный выбор.
Между тем, по мере продвижения в начатом деле, я стал все отчетливее понимать, что задуманное толкование было бы далеко не лишним, и даже на собственном опыте ощутил, что являюсь удобным помощником в разумении Псалмов для не очень искушенных читателей. Сложно выразить словами, сколь разнообразные и великолепные богатства содержит эта сокровищница, причем, как я отлично сознаю, то, что я собираюсь о них сказать, будет значительно ниже того, чего эти богатства достойны. Но поскольку лучше дать читателям хотя бы слабое вкушение их пользы, чем совершенно о них умолчать, пусть мне будет позволено кратко очертить то, что не позволяет изъяснить полностью грандиозность самого предмета.
Эту книгу я не без основания обычно называю ἀνατομὴν всех сторон человеческой души. Ведь никто не сможет найти в себе такое чувствование, образ которого не сиял бы в зеркале этой книги. Больше того, Святой Дух представил здесь все скорби, печали, страхи, сомнения, упования, заботы, тревоги и волнения, которые обычно возникают в человеческих душах. Остальное Писание содержит заповеди, которые Бог повелел своим рабам донести до нас. Здесь же пророки, сами говоря с Богом и открывая все свои сокровенные чувства, призывают или даже принуждают каждого из нас к исследованию самих себя, дабы ничто из стольких немощей, которым мы подвержены, и из стольких пороков, которыми мы исполнены, не осталось для нас сокрытым. Редкое и весьма необычное приобретение: когда, исследовав все свои тайники, сердце, исцеленное от наихудшей язвы лицемерия, наконец-то предъявляет себя взору всех. И если призывание Бога — самая большая помощь нашему спасению, то, коль скоро самые лучшие и надежные правила призывания можно почерпнуть только из этой книги, – каждый надлежащим образом преуспевший в ее разумении усвоит добрую половину небесного учения. Искренняя молитва рождается, во-первых, из ощущения нашей нужды, а во-вторых, из веры в обетования. Книга же эта пробуждает читателей как к пониманию происходящих с ними злоключений, так и к поиску средства избавления от последних. В этой книге также содержится все, что способно воодушевить нас на молитву в тот момент, когда следует обращаться к Богу. В ней встречаются не только обетования, но, помимо описания приглашений Божиих и препятствий со стороны плоти, нам часто приводят пример человека, готовящегося к молитве, дабы, если нас начнут мучить сомнения, мы научились бороться с ними, доколе наша душа с полной свободой не воспарит к Богу. И не только это: мы должны настойчиво молиться, несмотря на все колебания, страхи и тревоги до тех пор, пока не обретем нужного утешения. Действительно, надо твердо усвоить, что, хотя неверие и закрывает дверь перед нашими прошениями, все же, когда наши души колеблются и беспокоятся, не следует опускать руки, доколе вера не выйдет победительницей из всех сражений. Во многих местах можно обратить внимание на то, как рабы Божии мятутся во время молитвы и, будучи почти подавлены противоположными искушениями, с великим усилием стяжают свой венец. С одной стороны, в них проявляется немощь плоти, с другой — сила веры, хотя и не такая большая, как хотелось бы желать, но все же готовая к битве и постепенно обретающая подлинную мощь.
Но, поскольку в моем труде повсюду рассеяны указания о правильном способе молитвы, не буду утомлять читателей излишним повторением или задерживать их продвижение вперед. Попутно полезно обратить внимание лишь на следующее: эта книга дает нам самое желанное и вожделенное — нам не только открывается прямой доступ к Богу, но и дается свобода и право исповедать Ему наши немощи, признаться в которых перед людьми нам мешает страх. Кроме того, в ней подробно описывается, как следует приносить жертву хвалы, которая, по словам Самого Бога, является для Него драгоценнейшим и приятнейшим благоуханием. Нигде больше нельзя прочесть более ярких свидетельств как об особом благоволении Божием к Церкви, так и обо всех Его делах; нигде больше не говорится о таком количестве избавлений, не превозносится столь величественно отеческое по отношению к нам провидение Божие. Нигде больше не преподается столь подробно способ восхваления Бога, нигде нас не побуждают так же остро к исполнению этого благочестивого служения. К тому же, хотя эта книга и полна всевозможных заповедей, способных направить нашу жизнь в святости, благочестии и справедливости, она, прежде всего, учит нас нести свой крест, когда мы, распрощавшись с собственными чувствами, покоряемся Богу и позволяем Его воле так управлять нашей жизнью, что даже самые горькие приходящие от Него скорби становятся для нас сладостными. Наконец, здесь приводится не только общее восхваление благости Божией, научающее нас полагаться только на Него, дабы благочестивые души ждали от Него надежной помощи во всякой нужде, но и говорится о незаслуженном отпущении грехов, которое единственное может умилостивить к нам Бога и обеспечить с Ним надежный мир. Причем оно превозносится так, что у нас не может быть никакого недостатка в знании о вечном спасении.
Впрочем, если предпринятый мною труд по составлению этих комментариев принесет читателям пользу, пусть они знают, что опыт даже небольших сражений (которыми меня упражнял Господь) немало помог мне в этом деле. И не только в том, чтобы я приспособил к текущей пользе все выводимое из этой книги учение, но и в том, чтобы проложить более прямой путь к пониманию замысла каждого псалмопевца. И коль скоро среди них главным является Давид, чтобы полнее осмыслить его жалобы о внутренних неурядицах в Церкви, мне немало помогло то что я сам претерпел от внутренних церковных врагов оплакиваемые им скорби. Действительно, хотя я весьма далек от Давида и, больше того, недостаточно стремясь ко многим отличавшим его добродетелям, до сих пор страдаю противоположными им пороками, все же не поленюсь сказать и о том, что имею с ним общего. Поэтому, несмотря на то что, читая о вере, терпении, пылкости, рвении, непорочности Давида, я бесчисленное количество раз воздыхал, осознавая свою непохожесть на него, мне было весьма полезно как бы в зеркале увидеть и начальные этапы своего призвания, и последующую непрерывную деятельность, дабы тверже усвоить, что все перенесенное этим выдающимся царем и пророком предложено мне для подражания.
Не стоит упоминать о том, сколь низко мое положение по сравнению с положением Давида. Однако подобно тому, как он был вознесен от овчарни до наивысшего достоинства царской власти, так и меня Бог извлек из темных и зыбких начатков, удостоив почетного титула глашатая и служителя Евангелия. Отец предназначил меня для богословия, когда я был еще совсем мальчишкой. Но он увидел, что знание законов повсюду умножает богатства тех, кто их изучает, и надежда на это подтолкнула его внезапно изменить намерение. Так и вышло, что, отозванный от изучения философии, я был привлечен к изучению законов, к чему и пытался приложить усилия, дабы повиноваться воле отца. Но Бог уздою Своего тайного провидения направил мою жизнь совершенно в другую сторону.
Во-первых, когда я еще был упорно привержен суевериям папства, и меня нелегко было вытащить из столь глубокой трясины, мою душу, чрезмерно ожесточенную по причине молодости, Бог внезапным обращением покоряет и делает способной к обучению. Поэтому, ощутив некий вкус истинного благочестия, я настолько загорелся усердием к преуспеванию, что стал прохладнее относиться ко всем прочим занятиям, хотя и не забросил их совершенно. Не прошло и года, и ко мне, еще новичку и новобранцу, для обретения знаний зачастили люди, жаждавшие чистого христианского учения. Я же, поскольку был деревенщиной по природе и всегда любил праздность, предпочел тогда скрыться. Но мне не позволили это сделать, и все мои места уединения стали напоминать общественные школы. Наконец, когда я стремился лишь к тому, чтобы предаваться бесславной праздности, Бог ставил меня в разные ситуации и не позволял мне успокоиться до тех пор, пока, вопреки своему характеру, я не получил известность в обществе. И с тем же самым намерением я, оставив родину, отправился в Германию, дабы, уединившись в каком-нибудь неизвестном месте, наслаждаться столь долго отсутствовавшим покоем.
Так вот пока я, никому не известный, скрывался в Базеле, во Франции сожгли множество благочестивых людей. И коль скоро огни этих костров повсеместно вызывали у немцев пламенный гнев, ради его тушения стали распространяться негодные и лживые книги, гласившие, что столь жестоко обращались не с кем иным, как с анабаптистами и смутьянами, своими превратными выдумками ниспровергавшими не только религию, но и весь общественный порядок. Я же, видя, что придворные умельцы стремятся с помощью этих книг не только к тому, чтобы, лживо обесславив святых мучеников, предать забвению пролитие невинной крови, но и к тому, чтобы впоследствии без всякого милосердия можно было идти на любые убийства, счел, что, если этому решительно не противостану, молчание мое нельзя будет очистить от обвинения в вероломстве. Вот причина, по которой я и издал свои «Наставления». Во-первых, чтобы очистить от несправедливой клеветы тех моих братьев, чья смерть была драгоценной пред Господом; а во-вторых, поскольку многим несчастным угрожали подобные казни, я хотел, чтобы внешние народы по крайней мере сострадали им и о них позаботились. Тогда в свет вышла не та толстая, с большим трудом написанная книга, которая имеется сегодня, а только тоненькая карманная книжка. Причем не для какой иной цели, кроме той, чтобы засвидетельствовать веру тех, кого, как я видел, преступно порочили нечестивые и вероломные льстецы.
Далее, была ли тогда у меня цель заработать себе славу, явствует из моего быстрого удаления из Базеля, особенно поскольку никто в этом городе не знал, что именно я являюсь автором. Я же продолжал жить незаметно и в других местах, намереваясь делать это и впредь, пока не задержался в Женеве, причем не столько целенаправленно или поддавшись увещеваниям, сколько из-за устрашившей меня настойчивости Гилельма Фареля (Gulielmi Farelli). В этот момент Бог как бы насильно удержал меня, простря с небес Свою мощную десницу. Поскольку война закрывала тогда прямую дорогу в Аргенторат (Страсбург), я решил добираться до него через Женеву, но посетить ее лишь мимоходом и провести в этом городе не больше одной ночи. Немного ранее трудами упомянутого мной превосходного мужа и Петра Вирета (Petri Vireti) папство потерпело в Женеве поражение. Однако дела там были еще не устроены, и город разделился на разные весьма дурные и вредоносные партии. Так вот, один человек, сейчас постыдным образом отпавший и вернувшийся к папистам, быстро возвестил тогда о моем приезде. И Фарель (горя невероятным рвением в деле продвижения Евангелия) сразу же стал прилагать все силы для моего удержания. Поняв, что я склонен к частным и уединенным исследованиям, и увидев, что его просьбы безрезультатны, он стал заклинать меня, говоря, что Бог проклянет меня за праздность, если я отстранюсь от оказания помощи в столь великой нужде. Я же, испугавшись такой перспективы, отказался от намерения продолжать путь, однако так, что, осознавая свою боязливость и стыдливость, не дал тогда твердого обещания заступить на конкретное служение.
И вот, едва прошло четыре месяца, как на нас с одной стороны напали анабаптисты, а с другой — некий преступный отступник, который, полагаясь на тайную помощь отдельных представителей знати, мог бы доставить нам немало хлопот. Между тем нас удивительным образом продолжали терзать внутренние, следовавшие одно за другим, восстания. Признаюсь, что по природе я боязлив, изнежен и малодушен. Поэтому, будучи вынужден с самого начала выдерживать столь яростные удары, я, хотя и не отступил назад, все же не проявил достаточной отваги и более, чем подобает, обрадовался своему неожиданному изгнанию из города.
Но, едва избавленный от уз предыдущего призвания и став свободным, я решил было успокоиться и жить как частное лицо, выдающийся служитель Христов Мартин Буцер, прибегнув к такому же заклятию, каким ранее воспользовался Фарель, заставил меня обосноваться на новом месте. Итак, по примеру Ионы, согласившегося из-за страха, я продолжил заниматься учительским служением. Всегда оставаясь самим собой и избегая известности, я все же, неизвестно каким образом, был привлечен на имперские совещания, где, хочешь не хочешь, надо было выступать перед большим количеством людей. Затем, когда Господь, смилостивившись над Женевой, утихомирил все происходившие в ней гибельные восстания и рассеял Своей чудесной силой как преступные заговоры, так и кровавые замыслы, на меня, вопреки желанию, была возложена необходимость вернуться на прежнее место. И хотя спасение этой церкви было достойно такой заботы, что ради нее я должен был идти даже на смерть, все же моя боязливость нашептывала мне множество благовидных оправданий, чтобы мне заново не взваливать на свои плечи столь тяжкое бремя. Но победили благочестие и вера, и я вернулся к стаду, от которого ранее был отторгнут. Того же, с какими воздыханиями, слезами и тревогой я это сделал, свидетели — Господь и многие благочестивые, которые хотели бы избавить меня от этих тягот, если бы их не удерживал тот же самый страх, что заставил согласиться и меня.
Если бы я захотел рассказать, сколь разнообразными сражениями упражнял меня Господь с того времени, и сколькими испытаниями Он меня проверял, история вышла бы довольно длинной. Но, чтобы не утомлять читателей бесполезными речами, лишь кратко повторю сказанное мною выше: я испытал немалое утешение, когда Давид собственным примером показал мне правильный путь. Ведь подобно тому как этого святого царя филистимляне и другие внешние враги изнуряли постоянными войнами, а злобные и вероломные домочадцы изнутри наносили ему тяжкие раны, так и я, терзаемый отовсюду, едва имел время отдохнуть от внешних и внутренних баталий. И коль скоро сатана много раз пытался ниспровергнуть Женевскую церковь, дошло до того, что я, невоинственный и трусливый человек, был вынужден собственным телом преграждать дорогу смертоносным распрям. Все пять лет, покуда порочные люди обладали большой властью, и часть народа, поддавшись их обольщению, требовала разнузданной вседозволенности, нам приходилось непрерывно сражаться за церковную дисциплину. Ведь мирским людям, презрителям небесного учения, было наплевать на гибель церкви, лишь бы они, обретя желанную свободу, могли делать все, что им угодно. Многих также приводили в ярость недоедание и голод, некоторых — ненасытное тщеславие или стремление к постыдной наживе, так что они, скорее, предпочли бы, посеяв всеобщую смуту, одинаково повредить и себе, и нам, нежели подчиниться законному порядку. Думаю, что за столь долгое время они едва ли упустили хотя бы один из приемов, которые обычно куются в мастерской сатаны. И положить конец их порочным ухищрениям могло лишь их окончательное бесславное поражение, также доставившее мне весьма грустное зрелище. Ведь, хотя они и были достойны какой угодно казни, я все же больше желал им процветания в сохранности и благополучии, что и произошло бы, обращай они большее внимание на здравые наставления и советы.
Таким образом, хотя этот пятилетний экзамен сам по себе был для меня тягостен и суров, ничуть не меньшие страдания мне причиняла злоба тех, кто беспрерывно воздвигал на меня и мое служение ядовитую клевету. И хотя большинство таких людей ослепляла страсть к злословию, тут же выдающая свою гнусность и безобразность, другие не слишком утруждали себя изобретением хитрых доводов и, даже будучи обличенными, бесстыдно кричали о своей правоте. Но без всякого повода продолжать обвинять того, кто уже сотню раз очищал себя от обвинений, воистину, трудно терпимое бесчинство. Я говорю, что миром управляет тайное провидение Божие, и восстают наглецы, говорящие, что Бог таким образом делается автором греха. Эта бессмысленная клевета, не обрети она благожелательных слушателей, легко исчезла бы сама по себе; но в душах многих царят либо зависть с досадою, либо неблагодарность с порочностью, и они не шарахаются ни от какого мерзкого и даже чудовищного обмана. Одни стремятся извратить вечное предопределение Божие, отделяющее отверженных от избранных, другие начинают защищать свободную волю. И многих привлекает на их сторону не столько незнание, сколько неизвестно какое превратное усердие. Если бы подобные тяготы нам доставляли открытые враги, было бы еще терпимо. Но сколь отвратительно, если эту постыдную войну объявляют тебе те, которые прикрываются именем братьев и не только сами питаются священным хлебом Христовым, но и подают его другим; которые, наконец, во весь голос хвалятся тем, что являются глашатаями Евангелия. Здесь по праву можно пожаловаться вместе с Давидом: человек, с кем я был в мире, евший со мной хлеб, поднял на меня пяту, Пс 41:10 [В Синодальном переводе Пс 40:11 — Прим. пер.]. А также Пс 55:14 [В Синодальном переводе Пс 54:15 — Прим. пер.]: единодушный со мною и соратник, ходивший со мною в храм Божий, с которым я со сладостью делился мыслями, воздвиг на меня враждебные поношения.
Так вот, одни сеют глупые слухи о моих богатствах, другие — о непомерном могуществе, третьи кричат о том, что я утопаю в роскоши, словно тот, кто довольствуется скромным пропитанием и плебейской одеждой, и даже от самых бедных не требует большей бережливости, чем проявляет сам, должен считаться живущим слишком роскошно! Что же касается могущества, которому они завидуют: о, если бы они сами могли его наследовать. Ибо размеры моего царства они оценивают по количеству отягощающих меня трудов. Ну что ж, если живым я не могу убедить некоторых в том, что свободен от сребролюбия, по крайней мере, это станет ясным после моей смерти. Причем признаю, что одновременно не являюсь и нищим, коль скоро желаю не больше того, что имеется под рукою. Так вот, хотя подобные домыслы ни на чем не основаны, они потому встречают одобрение у многих, что большинство считает, будто смешать белое с черным — единственное средство прикрытия собственных мерзостей. И легче всего безнаказанности и вседозволенности достичь в том случае, если падет авторитет рабов Христовых. Добавьте сюда и угодливых паяцев, на которых жалуется Давид в Пс 35:16 [В Синодальном переводе Пс 34:16 — Прим. пер.], причем не только на застольных льстецов, но и на всех, кто охотится за благоволением сильных с помощью ложных доносов.
Таким образом, хотя, привыкнув проглатывать подобного рода обиды, я сделался почти бесчувственным, все же распоясавшаяся наглость врагов не могла не причинять мне порою острых страданий. И как будто мне было недостаточно столь бесчеловечного обращения от соседей — даже с ледовитого моря неизвестно какая разнузданность дурных и досужих людей науськивает против меня целые толпы. Я говорю о внутренних врагах Церкви, которые, напыщенно похваляясь Евангелием Христовым, из-за того что я не принимаю их грубое измышление о плотском поедании Христа, обрушиваются на меня с более, чем враждебными нападками. На них мне также можно пожаловаться вместе с Давидом: когда я ищу мир, они стремятся к войне, Пс 120:7 [В Синодальном переводе Пс 119:7 — Прим. пер.]. И безумная всеобщая неблагодарность выдает себя также в том, что они со спины и исподтишка нападают на того человека (усиленно трудящегося ради защиты общего дела), которому по справедливости должны оказывать помощь. Действительно, если бы у них имелось хоть какое-то человеческое чувство, разнузданная, направленная против меня, ярость папистов должна была утихомирить любой, даже самый сильный, их гнев.
Но, поскольку таким же было положение Давида, который, несмотря на заслуги перед народом, у многих вызывал необоснованную ненависть (как он и жалуется в Пс 69:5 [В Синодальном переводе Пс 68:6 — Прим. пер.]: «я заплатил за то, чего не похищал»), я, испытывая незаслуженную неприязнь тех, от служения которых должен был получать помощь, обрел немалое утешение от того, что сообразовывался с примером столь замечательного человека. И подобный опыт также помог мне в понимании Псалмов, дабы я, читая их, не был подобен путнику, блуждающему по незнакомой ему стране. И читатели непременно увидят, что, изъясняя внутренние чувствования Давида и других псалмопевцев, я рассуждаю о них, как о чем-то мне близком и знакомом.
Далее, я добросовестно пытался сделать так, чтобы сокровищница Псалмов принесла пользу всем благочестивым. Так что, даже если я не достиг желаемого, моя попытка все же заслуживает определенного одобрения. Но я не прошу ни о чем другом, кроме того чтобы оценщик моего труда был справедлив и истинен, основываясь на той пользе или том плоде, который получил от его чтения. Действительно, как я уже говорил, это чтение ясно покажет, что я хотел угождать кому-либо лишь постольку, поскольку мог принести ему пользу. Поэтому я всюду придерживался не только простого способа научения, но и (чтобы как можно больше удалиться от всякой мишуры), как правило, воздерживался от опровержений противников там, где имелось широкое поле для самохвальства. Кроме того, противоположных мнений я касался только тогда, когда была опасность, что мое молчание может вызвать у читателей сомнения и затруднения. Мне известно, сколь приятнее для многих обольщаться и черпать из собственного многословия повод для тщеславной похвальбы. Для меня же важнее всего было способствовать назиданию Церкви. И пусть Бог, давший мне подобное намерение, сделает так, чтобы оно увенчалось успехом.
Женева, в 10-й день августовских календ, в год 1557-й.
