Краткое содержание. Давид размышляет об отеческом благоволении Бога к человеческому роду и, не довольствуясь простым благодарением, приходит в изумление и восторг.
1. Начальнику хора. На Гефском орудии. Псалом Давида. 2. Господи, Боже наш! как величественно имя Твое по всей земле! Слава Твоя простирается превыше небес!
(1. Поставленному над Хаггитит, песнь Давида. 2 Иегова Господи наш, как чудесно имя Твое по всей земле, дабы красота Твоя разместилась превыше небес.)
Не буду разрешать вопрос о том, означает ли слово גתית музыкальный инструмент, определенную тональность или начало известной прославляющей песни. Те, кто думает, будто псалом надписан так потому, что был составлен в городе Геф, полагаются на весьма натянутое толкование. Но не так уж важно, какой из трех вариантов выбрать. Прежде всего, надо понять, что содержит в себе сам псалом, и для какой цели он предназначен. В нем Давид обращает свой мысленный взор к чудесной силе Божией и Его славе, проявляющейся в сотворении мира и управлении последним. Но, затронув эту тему лишь вкратце, Давид долго задерживается потом на рассмотрении Его великой к нам доброты. Действительно, хотя все природное устроение дает нам прекраснейший повод для восхваления Бога, коль скоро собственный опыт важнее для нас всего прочего, Давид вполне обоснованно прославляет особую милость Божию к человеческому роду. Ибо она представляет собой самое ясное зеркало, в котором можно наблюдать Божию славу. Но удивительно, почему Давид начинает речь с восклицания, несмотря на то что прежде, чем превозносить величие дела, надлежало рассказать о самой его сути. И все же, если помнить о том, что было сказано в другом месте: невозможно выразить словами дела Божии, — не покажется странным, что Давид подобным образом как бы признаёт свою неспособность к должному повествованию.
Итак, Давид, размыслив над бесценной благодатью, которой Бог удостоил человеческий род, и чувствуя, что она поглощает и приводит в изнеможение все его помышления, восклицает, что данный предмет воистину достоин восхищения, коль скоро совершенно невыразим словами. Добавим к этому, что Дух Святой, направлявший язык Давида, без всякого сомнения пробуждает через пророка от оцепенения всех людей, дабы они хвалили безмерную любовь Божию и Его бесчисленные благодеяния не скупо и холодно, как имеют обыкновение делать, а напротив, прилагали к этому благочестивому упражнению все свои силы. Ибо использованная Давидом эпифонема говорит о том, что вся мощь человеческого разума, будь она задействована в этом помышлении, все равно окажется недостаточной.
Помещенное же здесь имя Божие, думаю, означает познание Его славы постольку, поскольку эта слава открывает себя нам. Ибо мне не по душе утонченное умствование тех, для кого имя Божие означает не что иное, как Самого Бога. Ведь сказанное следует отнести, скорее, к делам или силе, из которых познается Бог, нежели к самой Божьей сущности. Итак, Давид говорит, что земля полна чудесной славы Божией потому, что Его красота вздымается выше неба. Ибо, на мой взгляд, некоторые правильно переводят глагол תנה в махор (machor), то есть неопределенной форме, как «помещать». Действительно, во второй части явно присутствует усиление смысла, и Давид как бы говорит, что земля слишком мала для того, чтобы вместить красоту и величественность образа Божия. И в таком случае אשר — уже не относительное местоимение, а дополняющее или поясняющее слово.
3. Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя.
(3. Из уст младенцев и сосущих молоко Ты основал силу, ради врагов Твоих, для поражения врага и мстителя.)
Теперь Давид переходит к вопросу, рассмотреть который собирался в самом начале, а именно: провидение Божие для проявления себя в человеческом роде не ожидает взросления людей, но уже в младенцах блистает достаточно ярко, чтобы посрамить всех нечестивых, желающих изгладить имя Божие из-за мирского к нему презрения. Некоторые думают, будто מפי означает то же, что и כפי. Но это глупо, потому что тогда сделанная Давидом эмфаза потеряла бы свою силу. Итак, смысл следующий: Богу, чтобы прославить Свое провидение, не требуется красноречие или велеречие риторов — у Него под рукой безгласные уста младенцев, всегда готовые и способные Его восхвалить.
Но спрашивается: в каком смысле пророк называет младенцев глашатаями славы Божией? На мой взгляд, глупо философствуют люди, думающие, будто это происходит тогда, когда младенцы начинают говорить членораздельно, поскольку в душе тогда начинает проявляться сила разумения. Ведь даже согласившись с тем, что дети зовутся младенцами до семилетнего возраста, как можно представить припадающими к соскам тех, кто уже членораздельно говорит? Ничуть не лучше и другое толкование, считающее, что младенцами и сосущими молоко аллегорически называются верующие, которые, возродившись от Духа Божия, уже не мыслят ничего старого. Да и зачем искажать слова Давида, если их подлинный и прямой смысл столь хорошо соответствует контексту? Пророк считает младенцев и сосущих молоко вполне основательными свидетелями, утверждающими истину провидения Божия. И почему еще он не приписывает такую роль мужам, если не с целью показать, что младенческие уста, даже прежде чем могут произнести слово, уже громко возглашают о том, сколь щедр Бог к человеческому роду? Почему совсем недавно вышедшим из утробы тут же подается пища, если не потому, что Бог чудесным образом преображает кровь в молоко? Отчего младенцы вообще усердно сосут, если не от того, что Бог Своим таинственным воздействием приготовляет к этому их уста? Поэтому Давид говорит, что даже если умолкнут уста мужей, безгласные уста младенцев будут вполне пригодны для восхваления Бога.
Впрочем, Давид весьма выразительно не только называет младенцев свидетелями и глашатаями славы Божией, но и приписывает их устам твердость и силу. Он как бы говорит, что младенцы — непобедимые воины Божии, способные, если дело дойдет до битвы, легко разбить и изничтожить любое войско нечестивых. Ибо следует отметить, против кого именно направлено прославление Бога, которое Давид приписывает младенцам. Оно направлено против ожесточенных презрителей Всевышнего, которые, подобно древним титанам, без всякого страха объявляют войну небу. Итак, в то время как эти циклопы в неистовом порыве рушат и извращают все, относящееся в этом мире к благочестию, желая пробить своим твердым лбом само небо, Давид в качестве насмешки над противниками указывает на уста младенцев, говоря, что они вполне оснащены и достаточно крепки для ниспровержения гордыни нечестивых. Поэтому пророк тут же добавляет слова: «ради врагов Твоих». Ведь Богу не нужно вести войну и проявлять Свою силу для победы над верующими, которые и так добровольно следуют за Ним и, едва Он даст знак, тут же выказывают повиновение. Согласен с тем, что провидение Божие сияет прежде всего для верующих, поскольку только у них имеются глаза, чтобы его узреть. Но, коль скоро они проявляют обучаемость, Бог поучает их спокойно и мирно, как и наоборот, ополчается на врагов, уступающих Ему только по принуждению.
Некоторые придают глаголу «основал» весьма узкий смысл, а именно: в самом рождении человека на свет Бог полагает фундамент Своей славы. Я же без всякого сомнения понимаю этот глагол в значении «укреплять». Пророк как бы говорит, что для истребления нечестивых вместо оружия и крепостей Богу вполне достаточны уста младенцев (для поражения). Насчет глагола השבית переводчики расходятся во мнениях. Его собственное значение — заставлять прекращаться, поскольку с точки зрения спряжения это порода хифиль от нейтральной формы שבת, означающей «прекращаться». Но в иносказательном смысле этот глагол часто означает «губить» или «изничтожать», коль скоро погибель несет с собой и прекращение. Другие переводят фразу так: для сковывания. Словно Давид имел в виду, что Бог заставит умолкнуть нечестивых, дабы они прекратили роптать и проклинать. Но коль скоро в этом отрывке содержится многозначительный намек на сражение с врагами, мне было по душе перевести этот глагол с воинственным оттенком: «для поражения».
Но спрашивается: как же Бог поразит Своих врагов, если они в святотатственном превозношении не перестают яростно нападать на все дела Его провидения. Отвечаю: поражение нечестивых состоит не в том, что они принуждаются к скромности, а в том, что со всем своим богохульством и песьим лаем они тем не менее подвергнутся позору и бесславию. Итог в следующем: с самого рождения человека провидение Божие сияет столь ярко, что даже младенцы, приникшие к соскам матерей, повергают наземь ярость нечестивых. Ведь как бы те ни кричали и ни шумели, им не одолеть силы, проявляющейся в младенческой немощи. И хотя похоть мщения царит во всех неверующих, в то время как Своими детьми Бог правит Духом кротости, все же, в согласии с контекстом, пророк приписывает этот эпитет презрителям Бога, которые не только жестоки к людям, но и безумно восстают на Самого Всевышнего.
Итак, изъясняя смысл сказанного пророком, я в целом исполнил свою миссию толкователя. Остается разрешить одно затруднение. Кажется, что Христос в Евангелии от Матфея (Мф 21:16) понимает этот отрывок иначе и относит его к десятилетним отрокам. Но ответить на это весьма просто: Христос рассуждает здесь от большего к меньшему. Ведь нет ничего глупого в том, что Бог, заставляющий отстаивать Свою славу даже безгласных младенцев, делает их же Своими глашатаями после того, как они достигнут семилетнего возраста.
4. Когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, 5. то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?
(4. Когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты приладил. 5. Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?)
Поскольку слово כי у евреев часто значит то же, что у латинян «поскольку», и подразумевает простое утверждение, греческие и латинские древние толкователи читали четвертый стих как отдельный и содержащий в себе законченное предложение. Но этот стих без всякого сомнения также согласуется со стихом следующим. Поэтому необходимо связать оба стиха вместе. И еще: еврейское слово כי можно также понимать в противопоставительном смысле как означающее «хотя». В таком случае Давид имел в виду следующее: хотя в небесном просторе сияет несравненное величие Божие, и люди обоснованно завораживаются от его лицезрения, слава Божия совершенно особым образом наблюдается также в том милостивом благоволении, которое Бог оказывает людям.
Такое толкование вполне соответствует контексту. Однако мне захотелось следовать общепринятому варианту перевода. Впрочем, читателям надлежит обратить внимание на то, какую цель преследовал пророк, а именно: подобным сравнением он хотел еще больше возвеличить безмерную благость Божию. Воистину удивительно: Творец неба, Чья превознесенная слава приводит нас в полное восхищение, снисходит до того, что принимает на Себя попечение о человеческом роде. И это противопоставление выводится из слова אנוש, указывающего не на силу, а на немощь человека.
Мы видим, что несчастные люди ползают по земле и смешаны на ней с любыми самыми презренными тварями. Поэтому, приняв во внимание недостоинство людей, Бог мог бы заслуженно презреть их и ни во что не ставить. И, принижая человека, пророк не случайно использует вопросительную форму речи. Он хочет сказать следующее: дивная благость Божия еще ярче проявляется в том, что столь великий Зодчий, Чья слава сияет на самих небесах, соизволил наделить большим почетом и одарить великим богатством столь несчастное и ничтожное животное. Ведь у Бога для проявления Собственной щедрости не было необходимости творить из праха и глины человека, чтобы поставить его над другими животными. Богу было бы вполне достаточно и небесных творений. Поэтому тот, кого не поразит подобное чудо, крайне неблагодарен и глуп.
Сюда же относятся и слова, называющие небеса Божиими и делом перстов Божиих. Ведь для чего еще Бог, покинув столь благородную и славную часть Своего творения, снизошел до таких червей, как мы, если не для того, чтобы сделать благость Свою еще ярче и нагляднее? Отсюда вывод: те, кто из своего превосходства черпают повод для гордыни, весьма сильно злоупотребляют благодатью Божией. Словно они достигли достоинства собственными усилиями или заслуженно им владеют, и их происхождение не говорит им о том, что достоинство было даровано им в то время, когда они были осквернены и совершенно недостойны. Поэтому все, что мы видим в себе почтенного, должно побуждать нас прославлять незаслуженное благоволение Божие.
Слово же, стоящее в конце четвертого стиха, которое другие переводили как «приготовил» или «основал», мне захотелось перевести как «приладил». Ведь пророк, кажется, имеет в виду красивейший порядок, который Бог придал расположению звезд, и в соответствии с которым Он направил их движение. Памятование же Божие о человеке означает то же, что и проявление к человеку отеческой любви, охранение его и взятие на поруки; одним словом — то, что провидение Божие простирается вплоть до такой твари, как человек.
Поскольку же глагол פקד почти все толкователи переводят как «посещать», я не захотел с ними спорить, коль скоро подобный смысл наилучшим образом соответствует контексту. И все же этот глагол иногда означает «вспоминать». А коль скоро повторение того же самого другими словами встречается в псалмах часто, вторую часть предложения можно было бы перевести так же, как и первую. В таком случае Давид имел бы в виду следующее: удивительно, что Бог промышляет о людях столь усердно и настойчиво.
6. Не много Ты умалил его перед Ангелами: славою и честью увенчал его; 7. поставил его владыкою над делами рук Твоих; все положил под ноги его:
(6. Ибо Ты не много умалил его перед Богом, и славою, и честью увенчал его; 7. поставил его над делами рук Твоих; все положил под ноги его.)
6) Ибо Ты. У меня нет сомнений, что еврейский союз כי следует перевести как наречие, указующее на причину. «Ведь несомненно», — так говорит здесь пророк. Он подтверждает то, что недавно говорил о великой благодати Божией к людям, о том, что Бог показывает Свою близость к людям и постоянно о них помнит. Сначала Давид говорит, что люди одарены красотой и их положение не много ниже Божьей и небесной славы. Затем он упоминает об их внешнем господстве над всеми тварями и праве на обладание ими, откуда явствует, сколь великим достоинством Бог наделил человека. Не сомневаюсь, что пророк имеет в виду замечательные дарования, свидетельствующие о сотворении человека по образу Божию, к надежде на блаженную и бессмертную жизнь. Ведь то, что люди наделены разумом, с помощью которого различают между добром и злом, то, что в них вложено семя религии, что между ними существует взаимное общение, закрепленное некими священными узами, то, что среди них процветает уважение к благопристойному, стыдливость и подчинение законам, все это — весьма ясные признаки верховной и небесной премудрости. Поэтому Давид вполне заслуженно говорит о том, что человеческий род наделен славой и красотою.
Глагол же «увенчивать» понимается здесь в переносном смысле. Пророк как бы говорит, что человек облечен и украшен признаками достоинства, не далеко отстоящего от Божьей славы. И то, что слово אלהים греки перевели как «ангелы», меня также вполне устраивает. Действительно, это имя часто переносится на ангелов, и слова Давида я толкую так, как если бы он сказал: немного отстоит человек от небесного и Божьего состояния. Но, поскольку другой перевод кажется более достоверным, и с ним согласны почти все евреи, я последовал именно ему. И меня не смущает, что цитата, приводимая апостолом в Евр 2:7, звучит «перед ангелами», а не «перед Богом». Ибо нам известно, что апостолы позволяли себе весьма вольно цитировать библейские отрывки, но не для того, чтобы придать им другой смысл, а потому что им было достаточно показать: то, чему они учат, подтверждает речения Самого Бога. Поэтому они не боялись изменять слова, лишь бы оставался ясным смысл сказанного.
Разрешить же другой вопрос несколько труднее. В то время как пророк рассуждает здесь о превосходстве человека и называет его близким к Богу, апостол относит сказанное к уничижению Христа. Во-первых, надо подумать о том, подходит ли сказанное обо всем человеческом роде конкретно к личности Христовой. Затем надо подумать, как истолковать следующее утверждение: Христос был умален в Своей смерти, когда, став обезображенным и неприглядным, подпал под проклятие и поношение креста. Для разрешения первого вопроса вполне достаточно мнения некоторых, говорящих, что здесь присутствует уместная и подходящая анагогия от членов тела к самой Главе. Но я бы пошел еще дальше. Ведь Христос — перворожденный не только всей твари, но и восстановитель человеческого рода. То же, что перечисляет здесь Давид, в собственном смысле относится к начальному творению и целостной природе.
Далее, мы знаем, что через грехопадение Адама весь человеческий род отпал от своего природного источника. Был почти полностью уничтожен образ Божий, мы лишились главных дарований, которые могли бы сделать из нас полубогов. И наконец, от наивысшего превосходства мы пришли к печальной и позорной нищете. При наличии подобной порчи прекращается щедрость Божия, которую здесь проповедует Давид. По крайней мере, она не проявляется в своем чистом незамутненном виде. И хотя эта щедрость и не совсем исчезла, сколь малая часть ее наблюдается на горестных развалинах нашей природы! Но, поскольку Небесный Отец в свою очередь поместил полноту всех даров в Своем Сыне, дабы из этого источника черпали мы все, Христу по праву и в первую очередь принадлежит все, что Бог дает через Него нам. Больше того, Он Сам есть живой образ Божий, в соответствии с которым надлежит преображаться и нам. И от этого зависит все остальное.
Но кто-то может возразить: Давид прежде вопросил о том, что есть человек. И сделал это потому, что Бог щедро излил Свое благоволение на презренное и ничего не стоящее животное. Однако, если речь заходит о Христе, подобная причина удивления будет весьма неуместной. Ибо Христос — не какой-то обычный человек из толпы, а Единородный Сын Божий. Ответить на это возражение легко: то, что было дано человеческой природе Христа, было дано ей по благодати. Больше того, самый яркий образчик милосердия Божия состоит в том, что смертный человек и сын Адама одновременно является единственным Сыном Божиим, Господом славы и Главой ангелов. Одновременно отметим, что всякий дар, полученный Христом, следует считать тем более незаслуженным, что он дарован Ему, прежде всего, ради нас. Поэтому превосходство и небесное достоинство Христа простирается также и на нас, ради которых Он их и получил.
То же, что апостол затем говорит о кратковременном уничижении, сказано им не с целью истолкования псалма. Павел κατ' ἐπεξεργασίαν приспосабливает к своей теме сказанное раньше совсем в другом смысле. Так, например, апостол не усомнился (Рим 10:6) усилить смысл слов Моисея, когда тот говорит: кто взойдет на небо и т. д. (Втор 30:12). Поэтому апостол имел в виду не то, о чем думал Давид, а, намекая на слова «уничижение» и «красота», первое отнес к смерти Христовой, а второе — к Его воскресению. И по тому же правилу надо понимать толкование, данное Павлом в Еф 4:8, где он не столько изъясняет Пс 68:19 [В Синодальном переводе Пс 67:19 — Прим. пер.], сколько благочестиво переносит сказанное на личность Христову.
7) Поставил его над... Теперь Давид переходит ко второй, недавно затронутой мною, теме: то, насколько любит человека Бог и как сильно Он его ценит, явствует из того, что Он дал ему господство над всеми вещами. Коль скоро Сам Бог не нуждается ни в чем, все богатство неба и земли Он предназначил для пользы людей. Действительно, в том — редкая и несравненная честь: смертный человек от лица Бога господствует в этом мире как бы по собственному праву, и куда ни обращает свой взор, видит, что имеет все необходимое для блаженной жизни. Далее, этот отрывок цитируется в 1 Послании к коринфянам (1Кор 15:27), где идет речь о духовном Царстве Христовом. Так вот, если кому-то толкование Павла покажется далеким от подлинного смысла, ответить такому возражателю легко. Общее положение гласит: весь миропорядок устроен так, чтобы служить счастью людей. И то, каким образом сказанное в собственном смысле относится к одному Христу, я уже показал немного выше. Теперь нам остается понять, насколько далеко простирается всеобщее повиновение человеку.
Действительно, если на небе и на земле существует нечто, ему противящееся, то целостность миропорядка нарушается. А отсюда следует, что человеческий род, придя в расстройство после падения Адама, не только лишился столь прекрасной и почетной участи, не только не обладает первоначальным господством, но и находится в плену безобразного и постыдного рабства. И хотя Христос — законный наследник неба и земли, через Которого верующим возвращается отнятое у них через Адама, — Он все же еще не обрел полноту власти. Отсюда апостол выводит, что все сказанное окончательно исполнится лишь тогда, когда упразднится сама смерть. Он рассуждает так: если Христу покорено все, ничто не должно противиться членам Его тела. Но мы видим, что повсюду еще царит тирания смерти. Следовательно, нам остается надеяться на лучшую участь.
И это вытекает из указанного мною принципа: мир по своей природе был создан для того, чтобы каждая его часть служила счастью человека и имела это счастье в качестве своей цели. Подобным образом апостол в другом месте доказывает, что все мы в последний день предстанем на судилище Христовом, коль скоро написано: «Предо Мной преклонится всякое колено». Здесь непременно подразумевается меньшая посылка. Ведь еще многие горделиво и надменно сбрасывают с себя ярмо и никак не склонны к коленопреклонению.
8. Овец и волов всех, и также полевых зверей, 9. птиц небесных и рыб морских, все, преходящее морскими стезями. 10. Господи, Боже наш! Как величественно имя Твое по всей земле!
(8. Овец и волов всех, и также полевых зверей, 9. птиц небесных и рыб морских, что преходит морскими стезями. 10. Иегова, Господи наш, как чудесно имя Твое по всей земле.)
Предыдущий вопрос, кажется, еще не получил полного разрешения. Ведь если пророк просто излагает здесь то, каким образом Бог покорил нам все творения, то такое подчинение ограничивается лишь настоящей земной жизнью. Отвечаю: пророк охватывает здесь не все, о чем говорил раньше, но лишь приводит пример, относящийся к конкретной разновидности упомянутого им подчинения. Больше того, он выбирает ту его разновидность, которая очевидна даже для неучей и тупиц. Ибо нет такого глупца и тугодума, кто, открыв глаза, не увидел бы, как по чудесному провидению Божию кони и волы выказывают послушание человеку, как для одеяния его дают шерсть овцы, как для пропитания его дают собственную плоть всякого рода животные. И чем более заметно это господство (всякий раз, когда мы принимаем пищу или наслаждаемся прочими удобствами), тем больше нам подобает задумываться о благодати Божией. Ибо Давид не просто имеет в виду то, что человек поставлен над всеми делами Божиими, коль скоро одевается в шерсть и кожу, коль скоро питается плотью животных, коль скоро использует их труд для своего удобства, — он лишь рисует перед нами картину, на которой ясно видно господство, дарованное человеку Богом.
Итог же сводится к следующему: создав человека, Бог явил образчик безмерной милости к нему и более чем отеческой любви, которые заслуженно должны приводить нас в изумление. Ведь, хотя после падения человека его состояние стало наихудшим, все же и сейчас имеются некие остатки щедрости Божией, достаточные для внушения нам изумления и восхищения. Но, поскольку в этом печальном расстройстве больше не виден законный природный порядок, верующие, которых Бог собирает к Себе под Главою Христом, все-таки обладают остатком благ, которых были лишены через Адама, чтобы у них был несомненный повод восхищаться столь милостивым обращением с ними. И хотя Давид останавливается здесь только на временных благодеяниях Божиих, наше дело — пойти дальше и думать также о бесценных сокровищах Царства Небесного, которые Бог поместил во Христе, и обо всех дарах, относящихся к духовной жизни, дабы это помышление зажгло в наших сердцах усердие к благочестию и не позволяло предаваться лени в деле восхваления Бога.
