«О, если бы можно было взвесить мое страдание,
всё горе мое разом на весы положить!
Тяжелее оно было бы песка морского,
оттого и говорю я неистово.[1]
Ведь стрелы Всесильного в меня вонзились,
ядом их душа моя напоена,
ужасы Божьи на меня ополчились!
Но едят ли безвкусное без соли?
Есть ли вкус у сыворотки?[4]
О если б на мольбы мои дан был ответ,
если б надежду мою Бог воплотил!
Если б соизволил Бог уничтожить меня,
протянул бы руку Свою — и умертвил[7] меня!
Но где взять силы, чтобы претерпеть?
Чего ради за собственную жизнь цепляться?
Не нахожу я в себе подмоги,
всякой опоры лишился я.[12]
А братья мои ненадежны, словно ручьи весенние,
словно потоки, переполняющие русла.[15]
Темны они от тающего льда,
мутны от снега,
но потом мелеют и исчезают,
в летний зной пересыхают бесследно.
Направляются к ним караваны,[16]
забредают в пустыню — и гибнут.
Ищут их караваны теманские,
путники сабейские на них надеются,
но обманутся они в своих надеждах,
наткнутся на русла иссохшие — придут в отчаянье.
Вы теперь тем ручьям уподобились,
увидели ужасное[17] — и отшатнулись в испуге.
Разве я просил вас: „Подайте!
Из богатств ваших заплатите за меня выкуп“?
Или: „От руки притеснителя спасите меня,
выкупите у угнетателя“?
Что ж, наставьте меня — и я умолкну,
объясните, в чем я неправ?
Обидны бывают слова справедливые,
но обличения ваши что дают?[18]
Придумываете вы словеса для упреков,
а слова отчаявшегося для вас — что ветер.
Вы о сироте бросаете жребий, кому он достанется,
и друга своего продаете.
А я прошу вас: на меня взгляните —
стану ли я лгать вам в лицо?
Отступитесь,[19] чтобы не вышло несправедливости,
отступитесь, ибо я прав!
Разве есть на устах моих несправедливость,
неужели язык мой не распознаёт зла?
