День тот пусть тьмою станет,
да не вспомнит о нем Бог с высот,
и свет над ним да не воссияет!
Пусть тьма и смерти тень[3] его поглотят,[4]
пусть соберутся над ним тучи,
затмение его пусть ужаснет!
Та ночь — да будет объята мраком,
да не причтется она ко дням года,
в число месяцев да не войдет!
Да будет бесплодной та ночь,
да не услышит она крика ликованья!
Пусть померкнут во мраке ночи той звезды,
пусть рассвета она ждет, а его не будет,
пусть ресниц зари не увидит
за то, что не замкнула она зева[7] утробы матери моей
и не скрыла горя от глаз моих.
Зачем не умер я в утробе,
не погиб при родах?
Зачем среди колен я прошел,
к груди зачем припал?
Теперь лежал бы я в покое,
спал бы сейчас безмятежно смертным сном
среди царей и мудрецов земных,
что руины себе возводят,[8]
с владыками, что золото собирали,
дома серебром наполняли;
не было бы меня — лишь выкидыш, тайком зарытый,
младенец, что так и не увидел света.
Там, где жизни нет, унимаются злодеи,
там отдыхают обессилевшие.
Все узники там находят покой
и криков надсмотрщика не слышат.
И малый, и великий там равны,
и над рабами нет владык.
Зачем несчастным свет дарован
и жизнь — огорченной душе?
Ждут они смерти, а ее всё нет,
жаждут ее больше утаенных сокровищ;
лишь найдя могилу, веселятся,
радуются и ликуют.
Зачем жизнь тому, чей путь потерян,
кому Бог поставил преграду?[9]
Стоны мне теперь вместо хлеба,
плачи мои льются, словно вода.
Тот ужас, которого я страшился, настиг меня,
то, чего боялся, — ко мне пришло.
Нет ни отдыха мне, ни покоя,
ни затишья — пришло несчастье!»
