«О если б мне стать таким, как прежде,[2]
как в те дни, когда Бог хранил меня,
когда горел светильник Его
над моей головой
и я при свете его шел сквозь тьму.
Таким, каким я был в дни юности моей,
когда был близок Бог[3] к моему шатру,
пока был еще со мною Всесильный,
а вокруг меня — мои дети;
когда мне под ноги лились сливки,
а скалы источали потоки масла.
Когда выходил я к городским воротам,
чтобы занять свое место на площади,[4]
Знатные умолкали на полуслове,
рот рукой прикрывали.
Вожди говорить не смели,
язык у них прилипал к нёбу.
потому что я спасал бедняка,
звавшего на помощь,
сироту, которого некому защитить.
Спасенный от гибели благословлял меня,
сердцу вдовы я приносил радость.
В праведность я облачался, как в одеянье,
и справедливость была мне плащом
и тюрбаном.
Слепому я был глазами,
хромому — ногами.
Нищему я был вместо отца,
в чужую тяжбу[9] вникал.
Челюсти[10] я сокрушал нечестивцу,
из его зубов вырывал добычу.
Думал я: „В своем родовом гнезде скончаюсь,
дней моих будет так много, как песка.[11]
Достигают воды мои корни,
роса ночует на ветвях моих,
слава моя не увядает,
лук в руке моей всегда как новый“.
Внимали мне люди и ждали
в молчании моего совета.
После слов моих добавить им было нечего,
речь моя утоляла их жажду.[12]
Как дождя, меня они ждали,
ртом ловили слова мои,
как весенний ливень.[13]
Я избирал для них путь и был главою,
восседал, словно царь среди войска,
утешавший плачущих.
